Прилепин

ЗДРАВСТВУЙ ПЛЕМЯ МЛАДОЕ, НЕЗНАКОМОЕ Некто Роберт, врач, пишет в социальной сети: «Произошли три страшные для меня сцены. И все за неделю. Сцена первая. Пока ассистентки готовят кабинет между операциями - открываю фейсбук, где бываю от силы минут 15 в день, хотя, наверное, кажется, что я в соцсетях живу. Там один мой иракский рассказ полюбился публике, поэтому много лайков и репостов. Из-за чего много новых людей. И среди уведомлений вижу неожиданное "Андрей Макаревич прокомментировал...". Открываю. Действительно Андрей Вадимович. Лапидарный комментарий: "Отличный рассказ". Штош. И говорю вслух: - Представляете, Андрей Макаревич прокомментировал мой рассказ. Не столько похвалиться даже, но для человека моего поколения — это, как ни крути, некое событие. В ответ звенящая тишина. В кабинете три ассистентки. 23, 27 и 30 лет. Все живут в России всю жизнь +-. И все они до боли знакомы с моими [не]токсичными, угнетающими экскурсами в прошлое, проверками интеллектуальной бдительности и спонтанными включениями режима "Своя игра". Поэтому максимально напрягают все силы, память и после двадцати секунд молитвенного молчания говорят: -А кто это? Дальше начинается типичная истерика с пением, рассказами как впервые увидели суши в программе "Смак" в 96 году, вопли, слёзы, попытки уйти из жизни с помощью провода от наркозно-дыхательного аппарата. После чего попытка хотя бы понять глубину пропасти между нами. Говорю, вот помните "Смак" Иван Ургант вел. Тишина. Говорю, Урганта вы-то помните. На что мне говорят, да, но в контексте, что мама его любит. Мама? А вы? А мы не особо телевизор и тд. Вспоминаю, что "прожектор перисхилтон" был лет 10 назад. Они школьники. Ну наверное. Выбежал в коридор, иду по кабинетам, пугаю врачей и ассистентов и, выбирая молодых, спрашиваю. Словил паничку. В последнем кабинете в наркозе лечат пациента. Доктор 30 лет, в микроскопе лечит зубы. Говорю, извините ради Бога, но у главврача срочный вопрос. Дорогой доктор, не подведите. Доктор отрывает взгляд от микроскопа и говорит: - Это же из искусства? Как говорил Остап Бендер, кто скажет, что это девочка, пусть первый бросит в меня камень. - Да. - Это он "черный квадрат" нарисовал? И я пошёл к следующей операции в режиме полного экзистенциального одиночества. Сцена вторая. Во время операции говорю: - Кажется, тут всё быстрее будет, шлите телеграмму администраторам, если следующий пациент хочет, может приехать на полчаса раньше. - Сказать, чтобы в телеграм написали?- осторожно, чуя проблемы, спрашивают ассистентки. - Телеграмма. Шутка типа. - Что? - Телеграмма, телеграф, мятеж эсеров, дяде Поплавскому в Киев отправили телеграмму, помните, ладно забейте, это я так, брежу. В общем так. Телеграм один остался. Сцена третья. Несколько дней пою "Из-за острова на стрежень" и попутно комментирую, как странно взять и утопить девушку из-за того, что парни сказали, что "сам наутро бабой стал". На третий день устав петь, прошу Алису включить песню. Включает, неожиданно в ис

казах о собаках есть то, что не купишь ни за какие гонорары и не высидишь ни в какой писательской резиденции: живой опыт. Опыт войны, опыт тюрьмы, опыт потерь, опыт любви. Из этого опыта, пропущенного через ту самую «диалектику души» (Чернышевский о Толстом), и рождается настоящая литература. ВМЕСТО ЗАКЛЮЧЕНИЯ: ЭСТАФЕТА Когда перечитываешь «Доктора Живаго» и думаешь о Прилепине, понимаешь: эстафета не прервалась. Толстой передал Пастернаку. Пастернак передал дальше — через войну, через оттепель, через застой, через 1990-е. И вот теперь, в XXI веке, эту эстафету держит Прилепин. Он стоит на плечах гигантов — и не гнётся. А мы, читатели, можем открыть «Обитель» или «Туму» и почувствовать то же самое, что чувствовали современники Толстого, открывая «Войну и мир». То же самое, что чувствовали читатели Пастернака, переписывая «Доктора Живаго» на папиросной бумаге. Русская литература жива. Не потому что кто-то пишет «как классики». А потому что кто-то до сих пор видит мир по вертикали. И Захар Прилепин — один из тех, кто видит. И пишет. И не даёт свече погаснуть.Вот переписанное эссе — с учётом того, что «Тума» на самом деле роман о XVII веке, о крымском плене Степана Разина и о вере, которую он не предал.